НЕЙРОФИЗИОЛОГ НАТАЛЬЯ ПЕТРОВНА БЕХТЕРЕВА: ЗАЗЕРКАЛЬЕ СУЩЕСТВУЕТ
Я расскажу кое-что в связи с характером нашей работы, изучением
функционирования живого мозга человека, а также и в связи с тем, что за
долгую жизнь, и особенно за последние годы, довелось увидеть и услышать
мне, частично вместе со сторонним свидетелем, очень близким мне человеком
- Раисой Васильевной Вольской. Я называю имена потому, что то, о чем я
буду рассказывать, довольно необычно. И имеет прямое отношение к
состоянию души в фазе биологической смерти.
Много лет назад я вошла в новую семью, ничего не боясь и не считаясь с
возможностью подводных камней. Мне, привыкшей с далекой юности к
безграничной, безотчетной свободе, уже в зрелом возрасте досталось:
опоздание домой - маленькая трагедия, большое опоздание - катастрофа.
Я воспринимала это как огромное неудобство, далее - как угнетение…
постепенно я научилась уходить не только рационально, но и эмоционально
за письменный стол, соответственно много писала за это время, но свобода
была у меня в крови, и все тепло, которое я впервые в жизни получала, не
компенсировало потерю свободу. Усилилась гипертония. Я глотала таблетки -
и сидела за столом. И очень постепенно ко мне начала подкрадываться
необычная сонливость, которая, к сожалению, развивалась неодолимо и, как
правило, очень некстати.
В это время мне казалось, что я адаптировалась к новому для меня укладу
жизни. Есть предположение, что адельфан - препарат, который я пожирала,
чтобы думать и писать - буквально убивает мозговое оптимальное
противодействие стрессу, и вот тогда "вылезает" павловское защитное
торможение, и сон - одно из проявлений его.
Особенно сложной моя жизнь стала тогда, когда опоздания домой совпали с
газетной травлей, объектом которой я явилась, к великому ужасу моей семьи,
которая относилась к этой травле очень серьезно. Травле в 89-90 годы
подверглась не я одна, но я пережила бы эту травлю легче, если бы не
драматическая реакция на нее дома. И требование: "Если это не так -
докажи!". Пришлось бороться, и это требовало и сил, и времени.
Сон начинал сваливать меня, как только я входила домой. И казалось, что
еще немного, и я засну и не проснусь. Я тогда очень не хотела этого -
огромное дело, в создании которого я была еще очень нужна, существенно
от меня зависело. И я должна была "добежать…", доделать то, что казалось
мне - да и оказалось позднее - очень важным.
Мой муж наоборот чувств, наоборот, чувствовал себя хорошо, все время
говорил мне: "Брось ты свое никому не нужное дело, и ты отдохнешь,
будешь такой, как я". Это по вечерам. А утром он вновь был теплым
дружком - и меня хватало на несколько часов работы и очень непривычной,
и очень оскорбительной защиты. Сейчас, оглядываясь назад, вспоминая, я
думаю: до полно, было ли все это? Да были ли угрозы физического
уничтожения? Статьи в газетах - открытым и "закрытым" авторством моих
ранее самых близких друзей? Но все это - тогда очень трудное - оказалось
мелочью по сравнению с тем, что последовало за этим… Все в - сравнении.
Когда до решения вопроса оставались дни, и я начала надеяться на отдых,
и даже допускать, что выживу, внезапно покончил самоубийством сын моего
мужа от первого брака, и в ту же ночь, не вынеся этого, умер мой муж.
Сын был бесконечно любимый и очень трудный. Красивый, способный молодой
врач, женатый и имевший сына.
Муж не мог ехать к сыну - не было сил. Я уже встретилась с этим однажды,
когда Алик (покойный сын) умирал от сепсиса. Муж у него был однажды. Не
более одной-двух минут. Вместе с докторами мы пошли против судьбы -
и вытащили Алика. Я в этом участвовала и как врач, и как близкий
человек, и как "доставала" сверхдефицитных" лекарств.
На этот раз Алик был мертв. Иван Ильич (мой муж) был почти спокоен
вначале. Нас было трое - водитель, моя сотрудница Р.В. и я.
- Пусть посторонние уйдут.
Я переспросила:
- Водитель?
- Да.
- А Р.В.?
- Пусть останется.
И принес нам нарезанный арбуз. Мне кажется, он только постепенно сознавал
эмоционально то, что уже знал. Через полчаса-час - мне трудно сказать,
сколько времени прошло, - И.И. почти спокойно сказал, что пойдет спать.
Лег - и через 4-5 часов мы срочно вызвали врачей, но врачи не смогли
помочь.
Оглядываясь назад, я понимаю, что спасти его я могла бы, лишь уложив в
реанимацию сразу по приезду от Алика. Однако. Ужасного финала не
предвещало ничто. Мы обе с Р.В. думали: пусть поспит подольше, нужны
силы…
Обе смерти были трагичны. Я очень не скоро пришла в себя. И физически -
до конца не пришла вообще. Что поделаешь, еще и возраст.
Но что же произошло, что прямо показало мне и Р.В. - нам вместе и порознь:
и здесь Зазеркалье есть?
Я еще не знаю. Имею ли я право говорить о моем личном опыте. Мой дорогой
друг, священник, настоятель Софийского собора в Пушкине, всячески
уговаривал меня не рассказывать о том, что я пережила…
Итак, к моменту моей личной трагедии я под влиянием разного рода
сложностей была в измененном физическом состоянии, которому безусловно
сопутствовало измененное состояние сознания. Те, кто разбирается в
вопросе, знают, что измененное состояние не равнозначно психической
болезни. Человек начинает слышать, обонять, видеть, ощущать то, что было
закрыто для него ранее и чаще всего, если специально не поддерживать
этого, закроется для него потом. И также чаще всего во благо - для
обычного человека…
Мой муж не поехал на квартиру, откуда звонил его сын, прощаясь перед
самоубийством. Он попросил поехать меня. Я поехала вместе со своей
сотрудницей Р.В., но перед этим, к сожалению, потратила много времени
на вызов "реанимации" к Алику. Никакой "реанимации" я не застала. Стояли
перед дверью молодой доктор и сестра, дверь им не открывали, и они
собирались уходить. Дом, в котором жил Алик, прослушивался во все
стороны, но я не думала об этом, когда подъехала. Я думала, что или все
кончено, и давно (речь шла о цианистом калии), или вообще ничего не
произошло, были обычные угрозы, часто не реализуемые. И потому на
предложение взломать дверь я не отреагировала и ждала ключей, которые
вот-вот должны были принести. И принесли. И вдруг я почувствовала
трупный запах, хорошо знакомый мне по анатомичкам. Это продолжалось
5 секунд, но я оценила запах немедленно и сказала об этом всем
окружающим: за дверью - мертвый. Никто другой запаха не чувствовал.
Когда дверь открыли, все действительно было кончено, но не цианистым
калием, а петлей на шее, которая была надета, возможно, тогда, когда
Алик услышал наш разговор под дверью. Он лежал на диване, петля была
полуоткрыта: одно движение - и он мог бы спастись сам. Или быть спасен.
Позвонил мой муж, позвал меня. И я, как автомат, сказав обо всем, что
увидела, поехала домой. Дорога домой казалась невероятно долгой,
бесконечной, но когда мы приехали, мой муж открыл мне дверь. И прямо у
двери я вновь почувствовала тот же запах. И опять - только я одна. После
разговора, в конце которого И.И. сказал, что идет в спальню, уже и я, и
Р.В. услышали голос Алика, как если бы чем-то приглушенный или шедший из
глубины:
- Зачем тебе нужна эта Бехтерева?
И страстный крик И.И.:
- Алик, Алик, да для тебя, для тебя же!
Тогда нам обеим - мне и Р.В. - и в голову не пришло, что это мог быть
Алик. Я удивилась, как И.И. воспроизвел голос Алика, да еще как бы из
глубины. Но, анализируя этот диалог И.И. в свете того, что произошло
позднее, я убеждена, что мы с Р.В. слышали голос Алика. Я была в
последнее время социально "persona non grata", и зачем я была Алику -
я не вскрыла дверь и на спасла его "в последний момент", как это уже
бывало. И действительно, зачем?
Со всем дальнейшим странным и необычным мы также встречались вместе с
Р.В. Если бы я продолжала встречаться со странностями одна, я бы
подумала: да нет, была бы уверена, что все это миражи больного
воображения.
По порядку:
1. Я продолжала ездить в командировки в Москву, за границу. И однажды,
вернувшись из Москвы, мы с Р.В. слышали шаги человека, шедшего перед
окнами гостиной справа налево по направлению к небольшому шкафу. В
пространстве под шкафом раздался шум, напоминающий шум большого волчка,
очень громкий, секунд 5 - и все кончилось.
2. Я иду в ванную мыться. Р.В. остается в гостиной. Расстояние между
нами - метров 20. Когда я уже вышла из самой ванны, я услышала шаги,
предположительно мужские, двигающиеся к ванной комнате. Шаги дошли до
ванной. Я, естественно, окликнула Раису - шаги стали удаляться. Когда я
через 5 минут вышла, Р.В. сказала мне:
- А зачем вы выходили только что? И добавила, что сидела спиной "к шагам",
причем испытывала странное чувство - трудности повернуться ко "мне". Она
пыталась заговорить со "мной", но "я" не отвечала. История эта произвела
на нас обеих очень сильное впечатление - чьего-то присутствия. Кстати, у
меня долгое время сохранилось чувство присутствия кого-то из двух ушедших
в иной мир в квартире, особенно отчетливое в первые секунды пробуждения, -
оно исчезло, но только тогда, когда перестали появляться странные явления.
3. В спальне висел большой и очень хорошо выполненный портрет моего мужа.
После его смерти я ставила перед ним цветы и подолгу говорила ему что-то,
нередко отдавая себе отчета в том, что именно. Р.В. часто ночевала у меня.
И однажды, когда мы припозднились в гостях, войдя в спальню я увидела, что
И.И. на портрете плачет. Из угла правого глаза (портрет в три четверти)
медленно стекала крупная слеза. Я попросила Р.В. посмотреть на портрет.
- Да он плачет! - вскричала она.
Продолжалось это несколько минут. Я зажигала свет, тушила его - слеза
медленно опускалась к промежутку между кончиком носа и ноздрей. И, не
докатившись до конца носа, внезапно исчезла.
И.И. очень не любил мои запоздалые приходы, не говоря уже о поздних.
4. За занавеской на окне, выходящем во двор-сад, стоит банка с водой. Я
протягиваю за ней руку, слегка отодвигая занавеску, и рассеянно гляжу
вниз с моего третьего этажа во двор-сад нашего дома. Прямо на тающем
снегу стоит странно одетый человек и - глаза в глаза - смотрит на меня.
Я знаю его даже слишком хорошо, но этого просто не может быть. Никогда.
Я иду на кухню, где сию минуту должна быть Р.В., и, встретив ее на
полпути, прошу посмотреть из окна спальни.
Я впервые в жизни увидела лицо живого человека, действительно белое, как
полотно. Это было лицо бежавшей ко мне Р.В.
- Да это же ваш муж там стоит! Он пошел в сторону гаража - знаете, этой
своей характерной походкой… Неужели вы его не узнали?
В том-то и дело, что узнала, но в полном смысле слова, не поверила своим
глазам. Если бы все это происходило со мной одной, как, например, очень
яркий сон, совсем не похожий на обычный, можно было трактовать это как
галлюцинации на фоне моего измененного состояния. А Р.В.? Состояние ее
сознания также могло быть несколько изменено, а отсюда и видение событий,
происходящих в другом измерении? Статистическому анализу все это не
поддается, но уверенность в реальности феноменов у меня полная. По
крайней мере тех, где мы обе порознь слышали и видели эти странные
явления. Шаги. Портрет. И.И. на улице под окном. Ведь я же не только не
говорила Р.В., что увидела И.И., но и на что именно смотреть.
Ну хватит, решила я. Все это, может быть, и увлекательно было бы для
зрителей и слушателей, но я чувствую, что каждое странное явление как
бы съедает часть моих и без того надломленных возможностей. И я
отправилась в больницу.
Непосредственным поводом являлись мои засыпания, которые возникли давно,
невероятно усилилась в связи с социальными сложностями и реакцией на них
дома и в известной мере сохранились и далее. Врачи были бесконечно
внимательны, пытались найти причины засыпаний, но … и самих-то засыпаний
не видений. Их не было в больнице. Весь общий режим, с прекрасными
водными процедурами, полностью защитил меня от засыпаний, от этой
универсальной защиты мозга, так хорошо представленной Павловым и так
хорошо забытой в оценке реальных ситуаций. Как и всякое физиологическое
явление, эта защита имеет свой нейрохимический язык. Я не полностью знаю
его, однако, кажется, знаю, что много-много лет принимая адельфан, я не
очень себе помогла. А что было делать? и организм вынужден был пойти на
крайнюю меру - для выживания.
Вернулась домой, и, хотя кое-что изменилось в квартире: был увезен из
нее "разговоренный" мною портрет, кое-что переставлено, состояние мое
продолжало быть неустойчивым, с приступами тоски, депрессии. Резкое
улучшение состояния принес мне настоятель Софийского собора в Пушкине
отец Геннадий. Уже его первая бомба с живущими в моем ближайшем окружении
странными явлениями увенчалась успехом. А дальше пришлось прибегнуть к
его помощи несколько раз.
Вероятно, это неожиданно для читателя. Но правда есть правда. И зачем
мне, всю жизнь искавшей правды природы, лгать тогда, когда дело касается
меня самой. И в общем тоже природы? Да, и жизнь подошла к концу, можно и
умолчать. То, о чем я рассказываю, вряд ли прославит меня. Однако я была
в конфликте со своим чувством долга и совестью, если бы не сказала правду.
И все же что со мной было?
Есть ли Зазеркалье?
Есть!
Комментировать? Нет. Не могу, не знаю. Это просто было в моей жизни.
Относя что-либо к Зазеркалью, нужно быть вполне уверенной в том, что
не найдется очень умный человек с очень земным объяснением происходящего.
То, что я всю жизнь - и, вероятно, больше всех - занималась живым мозгом
человека в прямом контакте с ним, в динамике, в процессе мышления,
точечно и объемно, все равно не гарантирует меня от ошибок. Тем не
менее лично для себя убедительной "материалистической" версии этих
явлений я пока не нахожу.
